Надо отдать ему должное — он не сдался. Освоил протез. Вернуться в строй он не рассчитывал, но ведь армия — это не только строй. Самое большое чудо (чудо — это к слову; если же называть своим именем: связи) — даже в годы депрессии он удержался в армии. Дослужился до полковника. Последние два года жизни он преподавал и набрасывал заметки для будущей книги, которую намеревался назвать «Мысль побеждает». Видать, был отравлен не только холодом, но и литературными лаврами великого предка.
После смерти отца Иоахим Ортнер просмотрел его заметки. Ничего особенного. Ремейк Мольтке и «Сунь-цзы». Но не компиляция. Отец входил в мир старых идей, как в неведомое пространство. Он удивлялся, восхищался, искал (не осознавая) поэтическое выражение закоснелых формул. Как при этом он был свободен!.. Если вблизи своей смерти человек становится самим собой, — размышлял Иоахим Ортнер, — значит, на самом деле его отец всю жизнь был поэтом, и мужество, с которым он шел по жизни, было мужеством самосохранения, мужеством сохранения своей души, которую он не открыл никому, даже мне…
Если бы Иоахим Ортнер умел плакать — он бы заплакал. Но плакать он не умел.
Сколько он помнил своего отца — это был небольшой, даже щуплый человек. Но держался он с таким спокойным достоинством, что уже через минуту его щуплость переставали замечать. Тогда же, после смерти отца, перебирая бумаги в его столе, Иоахим Ортнер обнаружил фотографию статного атлета в спортивном трико довоенной моды. Знакомые черты лица. Знакомые усы а ля император. Сперва Иоахим решил, что это один из его многочисленных дядьев, потом вдруг понял… Все мысли стерлись, остались только чувства. Наконец волна схлынула, и первое, что он подумал: вот кого любила моя мать. И затем: но она с ним осталась и после всего, что с ним произошло. Почему же отец никогда не показал мне, каким он был прежде?…