— Говори, говори…

Младший Ортнер не подал виду, но внутренне собрался. Ведь ясно же, что предстоит испытание.

— Можно эмигрировать не с какой-то высокой целью, а просто для того, чтобы спастись. Выжить. Я тебя пойму и помогу. Например, ты мог бы преподавать — у тебя для этого великолепные данные. Ты мог бы…

— Нет, — перебил Иоахим отца. — Исключается.

— То есть?

— Я никуда не поеду. Во всех вариантах.

Старший Ортнер вздохнул с облегчением.

— Спасибо, — сказал он.

Он встал из кресла; чуть хромая, прошелся по кабинету. Ему было хорошо.

— Я надеялся на такой ответ. И приготовил предложение.

Иоахим кивнул. Именно эти слова он ждал с первой минуты разговора. Правда, и по поводу таланта у отца получилось красиво, хотя лучше бы он этого не говорил. Видимо, это было необходимо отцу, чтобы освободиться, выплеснуть наболевшее.

Старший Ортнер остановился перед сыном.

— Поскольку, сынок, армии тебе не избежать, я предлагаю перехватить инициативу — пойти навстречу обстоятельствам. Видишь ли, генералы погибают куда реже, чем нижние чины; и даже старшие офицеры, по сравнению с младшими, имеют в сотни раз больше шансов выжить. Если до главных событий ты успеешь сделать военную карьеру…

Вот оно, ключевое слово: карьера.

Иоахим Ортнер был достаточно умен, чтобы не портить свое внутреннее зрение очками со светофильтрами. Жизнь он воспринимал такой, какова она есть. Он не возмущался ее грубостью и цинизмом, потому что рядом сосуществовали и нежность, и чистота. Его не травмировало предательство, потому что этот же человек в других обстоятельствах мог быть преданным. Все есть во всем. В каждом. И во мне тоже, думал он. Когда-то он пережил, как легкий насморк, романтическую пору. Эталон своего поведения (воздействие мамы) он лепил из идеалов. Но в любом эталоне тесно, а уж в романтическом — как в рыцарских доспехах — ни свободно вздохнуть, ни повернуться, и мир через зрительную щель шлема виден урезанным, оскопленным, лишенным вариантов. Потому этот эталон — чтобы не мешал нормально жить — пришлось засунуть подальше, на чердак, рядом с корзиной, в которую свалены детские игрушки. Сейчас уже трудно представить, как можно было этим жить, но ведь это было!..